Андрей Уродов, создатель культового журнала “Россия без нас”, о том, какие СМИ сейчас интересно читать и почему русским подросткам надоели статьи про Музеон и про рестораны.
— Андрей, почему ты поступил именно на журфак? Давно ли у тебя появился интерес к журналистике?
— Я учился в физмате. В одиннадцатом классе прогулял информатику и пошел на олимпиаду по литературе, на которой меня приняли за умного. Так я не стал программистом и стал журналистом из-за одного прогула.
— Не разочаровался ли ты в журналистике? Ты видишь свое будущее, связанное именно с этой специальностью?
— Сложно разочаровываться в том, что ты никогда не делал. Я не работал новостником, репортером, фотокорреспондентом. Я вообще пока не занимался журналистикой. Поэтому и разочарований у меня никаких нет. Есть осадок от дерьмовых компаний, которые работают в этой сфере. Но так происходит в любом деле. К самой журналистике, как к какому-то внутреннему позыву обсуждать и рассказывать, это никакого отношения не имеет.
— Назови своих любимых журналистов, писателей, медийных личностей, на которых ты равняешься и которые повлияли на твою деятельность.
— Я до университета вообще не читал прессу и даже не знал, кто такой Прохоров году так в 2010-ом. Я тогда пришел домой к девочке, чтобы чаю выпить, а там ее мама оказалась. И она меня спрашивает, мол: «Что делать будешь после школы?» Я ей говорю: «Может на журфак пойду». Я так всем отвечал, кто интересовался, потому что не знал, чем я хочу заниматься в жизни. Она, видимо, подумала, что мы с ней на одной волне; начала затирать про президентские выборы: «А вы знаете кто такой Прохоров?» Я, немного замявшись, выдаю: «Журналист?» Короче с девочкой той у нас ничего не получилось. А журналист у меня любимый — Елена Костюченко.
— А каким российским СМИ ты отдаёшь предпочтение и почему?
— Кольте.ру — за то, что они уже который год на плаву и продолжают писать о том, что кажется важным им. Умер какой-нибудь литературный критик — мы напишем. И нам пофиг на то, что вы его не знаете. Должны, значит, быть в курсе. Читайте — просвещайтесь. Вот это крутой подход.
«Дождю» — за их спецпроекты типа последнего фильма Андрея Лошака.
Медузе и старой Ленте, старому печатному «БГ». Короче, я обычный человек. Радуюсь, когда вижу в ленте репортажи или статьи, где журналиста мало, а героя много. И человек говорит, а журналист молчит: чего-то там спрашивает иногда и дома потом в логическом порядке выстраивает абзацы расшифрованного текста.
— Где и как ты приобретал свои навыки журналиста вне вуза?
— Мне кажется, что мои навыки пока схожи с теми, что есть у любого человека, который закончил школу. Писать хотя бы на троечку нас там всех научили. Я какое-то время был внештатником в «БГ». Вот, наверное, и все, что я делал в журналистике. Из тех месяцев я вынес одно простое правило: «Андрей, пиши человеческим языком». За полезными советами лучше обратиться к тем, кто работает на «Дожде» или в «Открытой России», на «Коммерсанте». Благо, таких людей у нас много.
— Ты задумывался о том, как «Россия без нас» влияет на читателей? Могут ли такие проекты изменить общественные ценности?
— Мы изначально старались журналом выразить какой-то патриотизм, который присутствует в людях, живущих у нас в стране. Ну, чувство какое-то, которое существует обособлено от власти, национальной идеи, партии, президента. «Патриотизм», конечно, говорить не стоило, потому что это слово приобрело в нашей стране отрицательную ноту благодаря действиям власти. То есть, если ты патриот, то вот тебе ленточка, автомат и побежал «за Родину». Это подмена понятий. Но вот, к примеру, есть пространство русских дворов — и оно везде одинаковое — с небольшими изменениями от Балтийска до Чукотки. И это у всех вызывает какую-то одну необъяснимую эмоцию. И таких эмоций очень много, главное их найти. В России вообще хорошие люди живут, но про них никто не пишет и с ними никто не разговаривает.
Общественных ценностей сейчас в России практически нет, люди живут очень одиноко, особенно в регионах. Они никак не пересекаются друг с другом, а тем более с властью. Мы в журнале просто пытаемся их познакомить заново с самими собой и показать, что есть целые социальные группы, которые остались «за бортом». У них нет своего СМИ, нет своего языка в обществе.
— А как этот проект повлиял именно на тебя?
— Я похудел на шесть килограммов.
— Почему журнал приобрел такую популярность? Связано ли это как-нибудь с тем, что вы «вышли» за рамки интернета и начали публиковаться?
— Я бы не сказал, что он популярен. Просто люди устали читать про дрисню. Я так условно называю вещи, о которых пишут сейчас популярные среди молодежи издания. Все эти «давайте купим кроссовки, а потом пойдем жрать сэндвичи, гулять в Музеоне, обсуждать, какую крутую перепланировку сделали в спальных районах Стокгольма и сколько стоит медицинская страховка в Германии» — ну, это же просто какое-то насилие. Люди живут в говне, просыпаются — смотрят в окно на говно, идут в столовую и едят говно, а им говорят — нет, еще вот немножко, потерпи, друг, и ты отложишь деньги на новую пару кед, купишь путеводитель «Афиши», попутешествуешь под одеялом — почувствуешь себя счастливым. В какой-то момент потребление перестает приносить удовлетворение. Молодые ребята просыпаются в новых кроссах, а вокруг по-прежнему говно.
Наш посыл был как раз в том, чтобы рассказывать про живых людей в этом будничном аду и путешествовать в такие места, где красиво, просто потому что это всегда было так.
Короче, люди хотят жить и быть сильными, пока СМИ предлагают им посидеть в десяти модных ресторанах, сходить за шмотками, перенять чужой опыт — прочитать перевод какого-нибудь исследования по урбанистике, словом, попытаться по возможности ничего не замечать вокруг, получать какие-то псевдознания и не [говорить лишнего].
В последнее время появляются какие-то единичные хорошие материалы, но этого мало. Почему люди не читают, к примеру, «Новую газету»? Вот если бы она была сверстана, как издания LAM, – читали бы, я уверен. Короче, это какой-то крик в пустоту.
— В одном из своих интервью ты сказал: «Мы не пытаемся сделать журнал, который обращен только в прошлое». Таким образом, прошлое в журнале — это ностальгия, настоящее — это те символы нынешней жизни, которые вы находите по всей стране, а что тогда будущее?
— Будущее у всех свое, потому что его никто не сверяет с пульсом страны. Пульс этот постоянно пытаются найти, но то ли его нет совсем, то ли он уже и не нужен никому. Люди очень долго учились жить в своих микрогосударствах. И научились. Шеф на работе — это президент, прогул или опоздание — административное нарушение, выговор, позор, арест, расстрел — лишение премии. Поэтому лучше никому не перечить и тихо работать. В бюджетной сфере же какой-то ад творится. Многие люди в таких условиях уже лет двадцать прожили. Их микрогосударство ничуть не младше нашей страны.
— О чем важнее всего сейчас рассказывать людям?
— О людях вокруг.
— Сейчас многие молодые люди пытаются найти себя в таких же творческих проектах, но это не всегда выходит. Порой просто страшно иметь «собственный голос», который отличается от других, а иногда не хватает вдохновения или уверенности. Что бы ты посоветовал ребятам в начале их творческого пути?
— Быть с читателем на равных.
Юрий Лифшиц, сооснователь коворкинг-центра «Зона действия»: «Если вы давно знакомы и делали проекты в прошлом (например, устраивали школьные походы), то вы точно знаете, как будете решать конфликтные ситуации. У вас высокий уровень доверия, что позволяет избежать микроменеджмента. Инвесторы отдают явное предпочтение командам, которые давно работают вместе и имеют общие ценности. Причина провала стартапов №1 – это конфликт сооснователей. Длинная и положительная история отношений может снизить этот риск. Пример: сооснователи «Яндекса» Аркадий Волож и Илья Сегалович – одноклассники по республиканской физико-математической школе Алматы».
Гавриил Леви, генеральный директор «Дневник.ру»:
Ричард Рид
Вячеслав Семенчук,
Макс Лакмус,
