Время чтения: 7 минуты

Нижегородское театральное училище — единственное учебное заведение, где еще осталась специальность «актер театра кукол», и единственный шанс для многих молодых актеров из соседних регионов. В 1951 году училище закончил советский актер Евгений Евстигнеев, от которого оно унаследовало имя. Как живет это место спустя 70 лет?

По улице, которую местные на московский манер называют Варваркой (она Варварская), торопливо шагает мужчина неопределенного возраста: в винтажной джинсовке и с серьгой в ухе. Это заслуженный артист и мастер курса в Нижегородском театральном училище Андрей Ярлыков. Мы проходим в выкрашенное ярко желтой, как у Гоголя, краской и попадаем на проходную:

— Знакомьтесь! Эта девушка мне сегодня как дочь (мы видимся впервые). Пишет репортаж о нас, негодяях.

Меня пустили в святую святых — в учительскую. Разговоры в здешних кулуарах и вправду — таинство. Завтра Андрей Ярлыков ведет весь курс на свой спектакль «Солдатики» в театр «Преображение» — это сюрприз для ребят.

Мы поднимаемся на второй этаж по узкой лестнице. Кажется, свобода творчества здесь порой прижимается, но не цензурой, а маленькими классами и узкими коридорами. «БЗ» — большой зал — немного лукавое название для пространства, которое вместе со сценой не больше актового в школе. Студенты жалуются, что позвать зрителей на свою постановку вряд ли выйдет, ведь сам первый курс (27 человек) займет все помещение. Но так ли это важно в актерском творчестве? Кажется, нет.

День в училище действительно загруженный, поэтому заботиться о комфорте некогда. Актеры драматического направления учатся шесть дней в неделю с девяти утра до восьми вечера, а на вопрос «Как вы выживаете?» воодушевленно отвечают, что занимаются любимым делом и потому не устают. На часах 9 утра. И пока я слабо верю в это.

— Сейчас не удивляйся. Ровно в девять мы не начнем. Я никогда не влетаю в аудиторию с классным журналом наперевес. Пока они не будут готовы, они меня не позовут. Но после того, как я войду в аудиторию, зайти будет уже невозможно, — посвящает меня в местные традиции Андрей Ярлыков.

В училище много свободы, присущей творческой работе, но место консерватизму здесь тоже имеется. Консерватизму с человеческим лицом. Традициям, к которым тут относятся с трепетом. Здесь принято вставать, если проходит преподаватель, и здороваться со всеми, даже с незнакомцами, но главное — здесь принято помогать. Это создает ощущение, что здесь совсем нет конкуренции, есть только партнерство, о котором часто напоминают молодым актерам.

— Что за гендерные стереотипы? — смешливо возмущаются девочки, когда их отправляют практиковать шпагат, пока мальчики играют в волейбол.

Мне показалось, что первая роль, которую дают в театральном училище — гендерная. Это вызывало диссонанс, пока в коридоре не появился единственный желающий сесть на шпагат мальчик — Сева. «Они [мальчики] не понимают, что растяжка даст преимущество на танце», — объясняет он. «У актера нет пола», — говорит студентка Вика. И, видимо, оказывается права.

Андрей Ярлыков показывает мне большой зал, указывая на точку на деревянном полу сцены. Там блестит монета, напоминающая о здешней любви к традициям:

— Этот пятак я прибил в 1983 году.

— На счастье?

— Нет, это центр сцены. И студенты, зная это, когда шел ремонт, отодрали его и снова прибили.

Самого Ярлыкова будто тоже приколотили к сцене училища. Ныне уже заслуженный артист, он закончил его в 1987-м, потом учился в Москве, но все же вернулся в первую альма-матер. Продолжая экскурсию, актер ностальгирует: «Это святая святых — гримерка. Сколько здесь любовных пар соединились, сколько выпито вина. И сколько задумано гениального». Это напоминает героев «Мечтателей» Бертолуччи, как и сами ребята.

Время 9:10. Мы наконец заходим в зал, где первокурсники будут показывать этюды. В этом семестре — индивидуальные, а дальше — парные. Каждое занятие начинается с «зачина» — актерской зарисовки, из которой Андрей Алексеевич должен понять, кто сегодня отсутствует и почему. «К каждому мастерству эти уроды должны оставлять на столе сюрприз», — поясняет Ярлыков, крутя в руках колокольчик с открыткой, подарок от ученицы из Костромы.

Первый этюд. Студент Гоша показывает, то есть проживает («показывать» и «изображать» — табуированные слова для этого занятия) первый урок игры на гитаре:

— Господи, господи, господи! Я же не смотрю этюд, я смотрю как ты мучаешь гитару. Я не буду смотреть этот этюд, я буду смотреть, какой дебил студент! — разражается на весь зал громогласный мастер.

«Кошмар», — думаю я про себя, пытаясь представить, как неприятно было бы слышать эти слова мне на месте Гоши. Но на лице актера ни следа расстройства. Главное, чему учат актера — убедительности. И это работает с двух сторон. Когда студенты показывают этюды, не рождается вопрос: а судьи кто? Сами студенты — самые решительные и бескомпромиссные. Мастер учит их не спрашивать о скрытых смыслах, которые не получилось вывести на поверхность, а с другой стороны — не оправдываться, когда тебя критикуют.

— Есть такая актерская шутка, педагогическая. На первом курсе все абитуриенты — это народные артисты, как минимум. К концу первого курса они становятся заслуженными, а к концу второго — просто артисты, но хорошие. Третий курс они учатся просто артистами, а на четвертом они превращаются в абитуриентов. Они не знают, что делать. Как? Держи диплом, иди. Куда идти? Зачем идти? Я же ничего не умею, — рассказывает Ярлыков. И это оправдывает жесткость критики.

Мастер объявляет перерыв и торопится на задний двор курить. «Раньше, когда мы поступали и было 17 человек на место, здесь все было забито абитуриентами, через эту дверь летом входят на экзамены», — вспоминает педагог по актерскому мастерству.

Ребята продолжают показывать этюды, и я впервые замечаю, что все очень разные по возрасту. Самой младшей студентке недавно исполнилось 15 лет. В училище можно прийти и после девятого, и после десятого, и после одиннадцатого класса. Да и после университета, как самый старший на курсе студент Никита, ушедший в Нижегородское театральное училище с четвертого курса московского университета. Правда, верхнее ограничение все таки есть — 26–27 лет.

— А актеры с гибким игровым возрастом? — удивляюсь я.

— А какой смысл? Вот в 26 ты поступишь, выпустишься в 30. Ну какой театр тебя возьмет? Тридцатилетнюю бабу! Всем Джульетты нужны. Тридцатилетних полно. Более того, у них у всех же мечты о Москве, а по Москве бродят тысячи безработных актеров, надеясь куда-то, что-то, когда-то.

Звук — это энергия, а энергия — это мотивация

Параллельно с актерским мастерством идут занятия по сценической речи, куда каждые полчаса убегают ребята парами. Мы сидим в классе кукольников, где по стенам развешаны болванки и готовые куклы. То, что происходит на занятии, тоже похоже на кукольное представление:

— Птка!

— Бдга!

— Птку!

— Бдгу!

Перебрасываются странными сочетаниями букв двое ребят, имитируя драку. Это тренировка произношения.

Следующая пара вместо светлого зала с балетными станками проходит в маленькой угловой комнате, похожей на школьный кабинет английского.

— Мне неинтересно смотреть, как человек плачет! Мне интересно смотреть, как человек преодолевает эти страдания, сдерживает слезы. Мы даже смех сдерживаем. Чем больше мы останавливаем себя — тем больше мы смеемся и доходим до истерики, — ругается мастер Ярлыков.

Он много рассуждает и часто рассказывает житейские истории, даже армейские байки. Это кажется необычным после классических лекций, где на счету каждая минута и в хронометраж должно влезть как можно больше теории. Теория для студентов-актеров — жизненный опыт, свой и чужой.

Лиза показывает этюд о срыве во время диеты. И такая простая рутинная история рождает ожесточенный спор, от которого и без того маленький кабинет еще сильнее сжимается. Что есть сначала: морковку или эклеры? Эклеры или морковку? Быть может, заменить нарочитую морковку на гречку? К единому мнению так и не пришли.

— Эклеры сейчас буду жрать. Вот я и сука! Ем эклеры. Ну, сука! — прервал диспут Андрей Ярлыков, пересказывая мысли худеющего, которые должна отыграть актриса. Ребята смеются и понимающе кивают. Я же приумножаю свое недоумение.

Время 14:05. Долгожданный перерыв на обед. И время открытий: в училище нет столовой, даже буфета. Вторая проблема в коротком списке «бед училища», на которую жалуются ребята. Третья — нехватка времени на домашние задания при двенадцатичасовом рабочем дне. Но эта проблема не всеобщая, ведь на сто процентов пар ходит только часть студентов — те, кто пришел в училище после девятого класса и должен освоить общеобразовательную программу. У остальных есть небольшой карт-бланш в виде перезачета по математике или ОБЖ, но подготовку к ежедневным этюдам никто не отменял. Ребята часто остаются после пар, чтобы порепетировать в училище, но это шанс для избранных, совершеннолетних, а те, кому 18 еще не стукнуло, должны найти время отрепетировать до девяти вечера. Такое требование безопасности.

Стихийные миграционные потоки студентов училища направляются в ближайший гипермаркет. Поражающая меня способность собраться в далеко не маленьком пространстве, не сговариваясь. Через десять минут блужданий среди прилавков все поразительным образом оказываются за одним столом.

Комплекс импульсов

Занятие по сценическому движению объясняют как у актеров так волшебно получается найти друг друга и оказаться в одном месте без сговора.

— Ваша задача — чувствовать биополе. Почувствуйте дыхание кожи другого человека, — объясняет задачу преподавательница по «сцендвижу».

Происходящее в зале напоминает оккультизм, ритуальные танцы. Со стороны кажется, что ребята просто подыгрывают преподавательнице, которая хочет, чтобы они чувствовали этот комплекс импульсов.

— Оно прямо отпечатывается, держится! — восхищается студент.

И мне снова хочется вторить Станиславскому и сказать, что не верю. Что это не «пластическая правда», которой учат актеров на парах по сценическому движению.

«Я призываю вас работать многогранно, а не тупо», — подводит итог занятия преподавательница. Для актеров нет игры на результат, потому что нет и результата. Тут нет интеграла, который нужно взять, или заметки, которую нужно написать. Это процесс. Возможно, именно поэтому в училище почти отсутствует такая практика как оценки.

Через несколько часов мы с курсом будем есть бургеры, и я обнаружу себя проделывающей эти магические вещи с обменом энергией, с приближением и отдалением рук. Все еще с небольшим скепсисом.

— Это правда работает! — убеждали ребята.

И убедили. В том, что можно научиться чувствовать движения другого человека через стену. В том, что можно учиться шесть дней в неделю по 12 часов и продолжать гореть своим делом.

Время 23:00. Я стою в переулке Нижнего Новгорода и слушаю монолог из «Братьев Карамазовых». Заканчивается день в иной реальности, разместившейся в Нижегородском театральном училище имени Евстигнеева.