Интервью — Страница 2 — ХитМедиа – Пространство молодой журналистики

Тёмный лорд ситхов — как страх и запрет на эмоции создают тиранов
Дарт Вейдер*: «Предательство как система: я стал тем, кого поклялся уничтожить»

Время чтения: 4 минуты

Он не монстр. Не божество. Человек, который сломался — и вдоль трещин в его душе прошла граница между светом и тьмой для всей галактики. В этом интервью мы говорим о точках невозврата. О том, как одно решение может превратить героя в злодея, а клятву — в приговор.

— Совет джедаев¹ запрещал эмоции. Как вы считаете, если бы у вас был доступ к психотерапевту, трагедии можно было бы избежать? И значительно ли уменьшилось бы количество непоправимых ситуаций у людей, если бы у каждого была возможность обратиться к специалисту?

— Совет предлагал глухую стену там, где нужен был мост. Они говорили: «Не чувствуй», вместо того чтобы сказать: «Понимаю твою боль». Мне не нужен был запрет на страх, мне нужен был кто-то, кто признал бы, что этот страх обоснован. Психотерапевт? Возможно. Если бы у каждого существа в галактике была возможность обуздать своих демонов до того, как они вырвутся наружу, то жить стало бы безопаснее. Большинство падших идут во тьму не одним прыжком. Империя построена на миллионах мелких личных трагедий — солдата, который боится, но не может показать страх; чиновника, который ненавидит, но не может признаться; ребёнка, который потерял всё и не нашёл утешения. Сила не в подавлении. Сила — в принятии и направлении.

— Ваша история с Падме — это кейс о том, как гиперопека и желание контролировать судьбу любимого человека приводят к катастрофе. Что бы вы сказали сегодня людям, которые из-за страха потерять партнера совершают роковые ошибки?

Возможное будущее Дарт Вейдера и его возлюбленной Падме, если бы не трагедия

— Что я скажу им? Я скажу, что страх — это не любовь. Ревность — не верность. А цепляние — не спасение. Слушайте, если ваша любовь требует запереть другого в клетке «ради его же блага» — это не любовь. Это одержимость. Если ваш страх потерять сильнее радости от того, что человек свободно выбирает быть с вами — вы уже потеряли его. Просто ещё не знаете. Любовь — это доверие к выбору другого. Даже если этот выбор не вы.

— Вы прошли путь от «золотого мальчика» ордена джедаев до правой руки диктатора. Это был сознательный карьерный рост или цепь ситуативных решений, за которыми вы не успевали?

— Они вешали на меня ярлыки, не понимая сути. Это не был карьерный рост — это был обвал. Сначала — маленькая ложь ради блага. Потом — оправданная жестокость ради победы. Затем — предательство, которое называли «необходимостью». Вы спрашиваете, успевал ли я осознавать? Нет. Запомните: зло редко начинается с грандиозных планов. Чаще — с цепочки вынужденных решений, за которыми ты не успеваешь увидеть точку невозврата. А когда видишь — уже не ты решаешь, продолжать ли путь. Путь продолжает тебя.

— Империя построена на технологиях страха и контроля. Вы не считаете, что создали прецедент² для современных тоталитарных режимов, которые используют данные для слежки?

— Вы задаёте вопрос, как будто империя — это прошлое. Она эволюционировала. Мы лишь отшлифовали то, что всегда существовало в природе разумных существ: стремление контролировать то, что их пугает. Настоящая мощь — в хрусте ментальных установок целой цивилизации. Ваши современные режимы — жалкие подражатели. Они собирают цифровые тени, тогда как мы владели самими душами. Но да, они инстинктивно идут по нашему пути. Потому что это работает.

— Ваш образ стал культовым. Как вы относитесь к тому, что вашим портретом пестрят мерч, мемы и костюмы? Не кажется ли вам, что индустрия развлечений романтизирует травму?

— Скорее продаёт её. Дети, носящие костюм человека, который душил собственных офицеров за неудачи. Подростки, покупающие футболки с символом режима, уничтожившего целые планеты. Они видят эстетику. Силу без цены и власть без последствий. Самая изощрённая ложь империи заключалась не в пропаганде, а в том, как эффектно выглядел террор. Мы понимали: ужас, поданный как стиль, запоминается лучше, чем ужас, показанный как грязь и кровь. И теперь индустрия завершила начатое. Она взяла мою трагедию — и превратила в продукт, но ведь предательство как система: я и правда стал тем, кого поклялся уничтожить. Песня «Imperial March»³ играет на свадьбах, а моё падение стало предысторией для продажи пластиковых игрушек. Возможно, это единственная форма искупления, доступная мне в вашем мире. Однажды один из них задумается: «А что, если под этой маской был просто сломанный человек?» И, тогда это убережёт его от ложного выбора. Так что пусть продают. Пока они покупают костюм, а не идею — галактика ещё имеет шанс.

Мерч с Дарт Вейдером, который так обожают и популяризируют и дети, и взрослые

*За Дарт Вейдера на вопросы отвечал искусственный интеллект.

Почему ИИ не заменит гений: создатель мат анализа о лени ума и запрете ИИ
Исаак Ньютон*: «Если бы ИИ появился в мой век, мы, учёные, совершили бы роковую ошибку: перепрыгнули через этапы понимания»

Время чтения: 4 минуты

Исаак Ньютон — физик, математик, механик и астроном, один из создателей математического анализа⁴. В этом интервью он высказал своё мнение об искусственном интеллекте, рассказал, почему алгоритма не нужно бояться, и поразмышлял, что было бы, если бы ИИ создали в прошлом.

— Как вы считаете, ИИ — всего лишь инструмент учёного?

— Сия машина — не всего лишь инструмент. Это инструмент, чья мощь столь велика, что качественно меняет сам процесс познания. Мой примитивный скалькуль мог вычислить орбиту, но ваш ИИ может увидеть в хаосе данных очертания закономерности, которую я бы искал годы.

Но фундаментальное различие — в природе вопроса. Учёный задаёт Вселенной вопрос: «Почему?». Он ищет первопричину. ИИ же отвечает на вопрос: «Что?». «Что следует из этих данных? Какая связь?». Он открывает корреляции⁵, но не причину.

Предел его — в отсутствие озарения. Он не сможет, как я, связать падение яблока с движением Луны, ибо ему неведома дерзость мысли, что ищет единство в кажущемся разрозненном. Он — совершенный телескоп для обзора данных, но не тот ум, что строит новую небесную механику.

Ньютон описывает закон всемирного тяготения

Так что да, он инструмент. Но инструмент, коего масштаб заставляет нас вновь задуматься: что есть человеческий гений, способный такой инструмент создать и им воспользоваться.

— Стоит ли бояться искусственного интеллекта?

— Бояться? Страх – неконструктивная эмоция для учёного. Надлежит не бояться, но понимать и направлять.
Мы не боимся закона всемирного тяготения, хотя он управляет падением астероидов, способных уничтожить жизнь. Мы изучаем его и используем для полётов к звёздам. Так и с ИИ — его мощь подобна силе природного закона. Опасен не он сам, а наше невежество в его применении и наша же нравственная незрелость.

Бояться стоит не машин, но людей, что станут использовать сей инструмент для тирании, манипуляции или лени ума. ИИ, лишённый воли и совести, не стремится к власти. Но он может стать идеальным орудием в руках тех, кто к власти стремится.

Ваш долг, как новых натуральных философов, — не отрекаться от сего дитя разума, но облечь его в строгие этические и математические рамки. Дабы он, как и мои «Начала», служил познанию гармонии мира, а не хаосу. Помните: самый страшный демон — это не искусственный разум, а человеческая гордыня, не обременённая мудростью.

— Что рекомендуется делать, чтобы не допустить использования ИИ в качестве средства манипуляции?

— Защита от манипуляции — это не техническая задача, а морально-правовая. Я хорошо изучил природу человеческих амбиций, поэтому вот мои соображения.

Труд Исаака Ньютона «Математические начала натуральной философии»

Во-первых, следует учредить «Начала» для ИИ — непреложные законы. Требуются ясные, математически строгие нормы, регулирующие создание и применение сих систем. Прозрачность алгоритма — вот первый принцип. Если нельзя независимо проверить его решения, как я проверял вычисления Кеплера⁶, такому инструменту нет доверия.

Во-вторых, необходима «оптика для разума» — всеобщее просвещение. Массы, не понимающие основ его работы, будут уязвимы для обмана, как и те, кто не ведает законов физики. Надлежит обучать не только создателей, но и всех граждан основам сего учения, дабы они могли распознать софизмы⁷ и манипуляции.
И наконец, главный оплот — это воспитание характера. Самый совершенный алгоритм можно обратить ко злу. Пока люди не будут воспитаны в духе честного поиска истины, любое техническое средство окажется бесполезным.

— Как думаете, было бы лучше, если бы искусственный интеллект разработали раньше?

— Это было бы величайшей опасностью для науки.
Если бы ИИ появился в мой век, мы, учёные, совершили бы роковую ошибку: перепрыгнули через этапы понимания.

Мои «Начала» и исчисление родились из мучительного размышления, из поиска первопричин. Если бы машина сразу дала мне ответ о движении планет, я, возможно, не прошёл бы весь путь дедукции — от явления к закону. Мы получили бы корреляции, но утратили бы глубинное понимание. Наука превратилась бы в сборник рецептов, а не в систему мира.

Более того, власть такого инструмента в XVII веке была бы непомерной. Последствия были бы чудовищны. Сначала должно было созреть научное сообщество с его принципами честности, проверки и сомнения.

В первую очередь — философские «Начала», потом — вычислительные. Сначала человек должен был научиться мыслить правильно, и лишь затем — создавать помощника для ускорения вычислений. Ваш век к этому готов. Мой — нет. И в этой задержке была великая мудрость.

*За Исаака Ньютона на вопросы отвечал искусственный интеллект.

Скандинавский бог хаоса о правилах игры в цифровом мире
Локи*: «Ваша уязвимость — не в том, что вас обманывают, а в том, что вы так жаждете красивой лжи»

Время чтения: 3 минуты

Локи — скандинавский бог хитрости и созидательного хаоса, сегодня пришёл не с молотом Тора, но с честным анализом современности. В нашем интервью он раскрыл алгоритмы цифровых манипуляций, разобрал, как бренды и блогеры конструируют мышление поколения Z. Его ответы — это мастер-класс по распознаванию фейковых новостей и важное напоминание для молодёжи: даже в эпоху искусственного интеллекта главным оружием остаётся осознанное мышление.

— Вы неоднократно манипулировали сознанием богов и смертных. В настоящий момент нейросети активно создают фейковые фото и видео, которые невозможно отличить от реальных. Как обычному человеку, не обладающему божественной проницательностью, распознавать такие глубокие подделки?

— Следует обращать внимание на неестественную идеальность. Цифровые подделки часто выдают себя чрезмерной гладкостью кожи, странной физикой движения или безупречной симметрией лиц. Реальность редко бывает совершенной — естественные блики, легкая асимметрия черт, случайные детали обычно присутствуют в подлинных материалах, поэтому важно анализировать не только само содержание, но и его контекст. Ваша уязвимость — не в том, что вас обманывают, а в том, что вы так жаждете красивой лжи. Стоит задаваться вопросом о возможной заинтересованности тех, кто распространяет информацию. Многие фейковые⁸ материалы создаются с определенной целью — повлиять на общественное мнение, продвинуть товар или идею. Прослеживание первоисточника и возможных выгод от распространения контента может помочь оценить его достоверность.

Хитрость Локи позволяет ему управлять всеми вокруг

— Сегодня главной валютой в интернете стало внимание аудитории. Что вы думаете о тиктокерах⁹, использующих техники мгновенного вовлечения?

— Тиктокеры? Это занятные подмастерья в великом искусстве привлечения внимания. Их методы напоминают фастфуд для сознания — быстрые, навязчивые, построенные на рефлексах, а не на разуме. Они мастерски овладели техникой крючков: резкая смена кадров, кричащие субтитры, навязчивые звуки. Но всё это — лишь тень настоящего искусства манипуляции. Самое забавное, что они добровольно стали рабами той системы, которую пытаются обмануть. Их творчество ограничено алгоритмами, их оригинальность сводится к повторению трендов. Я нарушал правила, чтобы создавать нечто новое; они нарушают правила, потому что это стало правилом. Современные создатели контента гонятся за сиюминутной популярностью, тогда как истинная сила — в создании нарративов, которые живут веками.

— Локи, поколение Z часто обвиняют в клиповом мышлении и неспособности к долгой концентрации. Скажите, это естественная эволюция сознания или стратегический провал образования?

— Современное клиповое мышление¹⁰ — это закономерная адаптация к информационной среде, а не признак деградации. Мозг поколения Z оптимизировал обработку данных в условиях постоянного потока стимулов, что напоминает стратегию выживания в цифровом ландшафте. Проблема заключается в разрыве между естественной когнитивной адаптацией и устаревшими образовательными моделями. Традиционная система продолжает тренировать память и концентрацию методами, которые не соответствуют реальным задачам цифровой эпохи. Вместо борьбы с особенностями восприятия эффективнее было бы научиться управлять вниманием ситуативно. Важно не отрицать клиповое мышление, а превратить его в инструмент, тогда поверхностное восприятие станет стратегическим выбором, а не вынужденным состоянием.

MARVEL — вымышленная вселенная, где происходит большинство комиксных историй, изданных компанией Marvel Comics — нарисовали образ Локи в комиксе

— Подписки, алгоритмы, цифровые границы — современные платформы создают ощущение, что пользователи живут по их правилам. Но именно вы столетиями доказывали, что любая система имеет уязвимости. Как почувствовать момент, когда можно начать играть с правилами, а не просто подчиняться им?

— Когда соблюдение правил становится пустым ритуалом, а не осмысленным действием — это первый признак, что система созрела для игры. Вы почувствуете этот момент по трем сигналам: правила исполняются по инерции, наказания несоизмеримы с проступками, внутри зреет протест против нелогичных ограничений. Ваше раздражение — не слабость, а точный компас. Оно указывает на разрыв между формальными установками и реальной механикой платформы. Помните: те, кто создает правила, всегда оставляют лазейки для себя. Ваше право — обнаружить эти уязвимости.

*За Локи на вопросы отвечал искусственный интеллект.

Беседа с гением: алгоритм вместо кисти, код вместо души?
Леонардо да Винчи*: «Искусственный интеллект должен стать не творцом, а идеальным подмастерьем»

Время чтения: 3 минуты

Леонардо да Винчи — титан эпохи Возрождения¹¹, гениальный художник, изобретатель и ученый. В этом интервью он рассказал о том, может ли алгоритм обладать душой художника, где грань между ремеслом и гениальностью и почему «идеальная» машина — это тупик эволюции.

— Однажды вы сказали: «Где дух не водит рукой художника, там нет искусства. Где мысль не работает вместе с рукой, там нет художника». Может ли искусственный интеллект, который создает изображения по текстовому запросу, считаться настоящим художником?

— Искусственный интеллект, создающий изображения по слову, — это не художник. Это сверхъестественный посредник. Он исполняет желания, как джинн из восточных сказок. Скажете «конь» — получите коня. Попросите «в стиле Леонардо» — и он, как раб, склонится над моими работами, чтобы подражать почерку. Но спросите его: «Почему этот конь должен быть печальным?» — он замолчит. У него нет необходимости в этом коне. Нет той внутренней бури, что заставляет руку проводить линию именно так, а не иначе.

Пока машина не научится страдать от своего незнания и ликовать от своего открытия, она останется лишь тенью художника в платоновой пещере¹². Искусство — это не продукт. Это след души на материи. А у алгоритма души нет.

— Можно ли тогда считать искусственный интеллект угрозой для людей и искусства?

— Угрозой? Настоящая угроза — не инструмент, а намерение того, кто его держит. Искусственный интеллект — это новый тип зеркала. Он отражает нас самих — наше знание, наши предрассудки, нашу лень. Если мы ленивы, то он сделает нас слабее. Если мы любопытны, то он станет лестницей в неизведанное.

Угроза — не в новых технологиях, а в нас: если мы променяем труд души на удобство, а поиск истины — на иллюзию всемогущества. Но если мы останемся любопытными, неутомимыми и смиренными перед тайной мира — искусственный интеллект станет величайшим союзником человеческого гения.

— Вы бы доверили искусственному интеллекту дорисовывать ваши незаконченные работы, вроде «Битвы при Ангиари»¹³?

— Ни за что! Вы предлагаете вдохнуть в умирающего жизнь, подменив его душу механической куклой. «Битва при Ангиари» — не просто незаконченная фреска. Это борьба ярости и отчаяния, которую я так и не сумел полностью перенести на стену. Доверить искусственному интеллекту дорисовать её — всё равно что поручить анатому сделать гримасу покойнику. Он проанализирует мимические мышцы, рассчитает напряжение, но не сможет вдохнуть в лицо ярость, потому что никогда не чувствовал гнева. Я бы нашел для этой машины иное применение.

Фреска «Битва при Ангиари» осталась незавершенной после того, как Леонардо да Винчи переехал в Милан по приглашению французского наместника Шарля д’Амбуаза

— Как бы вы тогда использовали искусственный интеллект в своих творческих работах и исследованиях?

Наиболее ярким примером техники «сфумато» считается известная картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза»

— Я бы его приручил, как когда-то приручал свет в своей мастерской, создавая сфумато¹⁴! Представьте: эта диковинная машина могла бы за ночь перебрать все сочетания крыльев и хвостов для моих летательных аппаратов, что я годами вычерчивал в дневниках. Она могла бы симулировать течение воды в каналах, которые я проектировал для герцога, или мгновенно находить в памяти все мои зарисовки мышц руки…

Но вот парадокс — я бы запретил ему показывать готовое решение! Искусственный интеллект должен стать не творцом, а идеальным подмастерьем: подсказывать варианты, но не выбирать за меня. Потому что в момент неочевидного выбора и рождается искусство. Я бы заставил его изучать узоры трещин на старых фресках, чтобы предсказывать, как состарится моя картина. Но последний мазок — тот, что вдыхает душу, — всегда оставался бы за человеческой кистью. Ведь даже самый умный алгоритм не знает, что такое сомнение или восторг. А без этого любое творение — всего лишь искусная копия.

*За Леонардо да Винчи на вопросы отвечал искусственный интеллект.

«Это вспомогательный инструмент»: нейротехнологии сегодня
Интервью с Екатериной Барышевой, специалистом по цифровым технологиям

Время чтения: 3 минуты

А вы знаете, как работает наш мозг? Екатерина Барышева, специалист по цифровым технологиям регионального Минздрава и студентка 6 курса НГУ им. Ярослава Мудрого, делится своим опытом в сфере нейротехнологий.

– Какие современные нейротехнологии вы используете в своей практике? Как они помогают в диагностике и лечении пациентов?

Локомотивный тренажер для восстановления после травм

– Я работала с нейротехнологиями в сфере реабилитации. Там нейроинтерфейсы и роботизированные элементы помогали людям восстанавливаться. И помогали совершенно различным группам больных: от пациентов с повреждениями спинного мозга до работы с ДЦП и восстановлением двигательной активности после инсультов. Сейчас в наших центрах используются всевозможные локомоторные тренажеры с применением биологической обратной связи, а также внедряются технологии виртуальной реальности. В случаях, когда речь идет о восстановлении работы головного мозга, такие приборы помогают выстраивать новые нейронные связи на замену поврежденным старым. А специалист может контролировать процесс для максимальной эффективности и безопасности.

– Расскажите о наиболее интересных и неожиданных наблюдениях в ходе работы с пациентами.

– С первых лет обучения самым неожиданным было то, насколько важны для пациента эмоциональное состояние и доверительные отношения с врачом. Человек положительно настроен, его поддерживают близкие, он чувствует себя эмоционально комфортно – лечение с большей вероятностью будет эффективным. Если пациент доверяет врачу, то он стабильнее выполняет рекомендации, испытывает меньше беспокойства и стресса. Эта, казалось бы, простая истина удивила меня в первый же год работы с пациентами. Это знание пошло со времен Гиппократа, но сейчас-то уже понятно, что корни этого явления лежат глубоко в физиологии нашего организма, в работе гормонов и иммунитета. Врач и пациент – это совершенно особый вид отношений. Они должны быть дружественными и доверительными, это важная часть лечения.

– Какую роль могут играть физиогномика и нейротипология в медицине, психологии, криминалистике и других областях? Где вы видите наибольший потенциал их применения?

– Физиогномика и нейротипология в этих сферах могут определять наклонности и предпочтения индивида, позволяют предположить паттерны поведения. Это инструмент, который, в первую очередь, позволяет установить контакт с человеком, что важно для всех профессий, где речь идет о взаимодействии с людьми. Сейчас нейротипология активно используется в профориентации. Она помогает подобрать максимально подходящие варианты деятельности для конкретного человека. На мой взгляд, у этого метода есть потенциал для широкого применения. Найти дело по душе и понимать, чем тебе нравится заниматься, как комфортно работать и зарабатывать – важная составляющая счастья для нас.

– Насколько точными и надежными, по вашему мнению, могут быть выводы, сделанные на основе физиогномического анализа?

– Физиогномика берет свое начало со времен Пифагора. Однако до сих пор она так и не получила достаточной доказательной базы. Нейротипология, как еще очень «молодая» ветвь этого направления, активно изучается, опираясь на объективные исследования с использованием данных МРТ и генетики. На данный момент это всего лишь вспомогательный инструмент, который дополняет картину того, что мы можем знать о человеке. Стоит понимать, что любые выводы в этом отношении – результат целого комплекса данных.

– Что бы вы посоветовали изучить тем, кто хочет больше узнать о нейротехнологиях?

– Для глубокого понимания важно изучить анатомию и физиологию. Нейротехнологии – это очень обширная область, включающая в себя различные технологические направления. Однако важно знать, что конкретно мы изучаем и на что пытаемся повлиять. А ответ – организм человека. Причем для фундамента понимания не нужно зарываться в университетские учебники. Существует огромное количество образовательного контента по анатомии и основам физиологии на любой вкус. А если вы хотите расширить свои знания о нейротехнологиях, то рекомендую прочитать книгу «Нейроинженерия и нейротехнологии» Брюховецкого и Шурдова.

«Некоторые говорят, что после концерта к ним вернулось желание жить»
Интервью с Екатериной Кочетковой, художественным руководителем оркестра Nella Musica Orchestra

Время чтения: 4 минуты

Екатерина Кочеткова — основатель и художественный руководитель оркестра Nella Musica Orchestra в рамках проекта «СимфоМультимедия». Мы обсудили с ней программы концертов, источники вдохновения, сложности профессии дирижера, а также будущее симфонической музыки.

— Начало вашего творчества пришлось на ковидный период: идея создания первой программы появилась именно тогда, во время депрессии на карантине. Можете рассказать о том, как вы нашли вдохновение в условиях изоляции? Что помогло вам преодолеть трудности?

— Во время изоляции я повторно поступила в консерваторию: сначала я окончила ее как хоровой дирижер, а потом решила пройти обучение на симфоническом отделении. После поступления нас закрыли на карантин, и я оказалась в изоляции вместе со своим котом и не очень приятной соседкой. В это одинокое и действительно непростое время я погрузилась в мир кино и музыки — искусство помогало мне отвлечься от проблем. Тогда же я получила домашнее задание по инструментоведению: нужно было сделать инструментовку любого произведения, и я взяла музыку из мультфильмов Хаяо Миядзаки, ведь она вдохновляла и успокаивала меня. В процессе работы над инструментовкой у меня возникла мысль о создании мультимедийного концерта, посвященного творчеству японского режиссера.

Программа «Миры Миядзаки». Фото из соцсетей

— Есть ли в вашей жизни профессиональная деформация? Быть может, вы воспринимаете ту же популярную музыку несколько по-иному, с технической точки зрения? Как у вас обстоят дела с прослушиванием музыки в обычной жизни?

— Разумеется, в моей жизни есть место профдеформации, хоть я и стараюсь контролировать этот процесс. Я слушаю совершенно разную музыку: как классическую, так и современную… Мне, например, нравятся The Hatters, Shortparis, Sirotkin — то есть инди-рок. А вообще, вся популярная музыка в основном очень простая, ее легко разложить на аккорды. Когда я слышу попсовые треки, я автоматически «разбираю» их на слух, это совершенно несложно и происходит как бы само по себе.

— Чаще всего слушатель видит дирижера-мужчину в оркестре. Почему, как вам кажется, женщин меньше в этой профессии?

— Мне кажется, проблема неравенства в нашем деле — явление временное. Это сейчас женщин меньше, но ведь так сложилось исторически: просто женщины вообще стали заниматься чем-то на профессиональном и, главное, официальном уровне не так давно. Ну и, разумеется, сама профессия довольно непростая, нужно быть стрессоустойчивым, физически выносливым, уметь выстраивать коммуникации в оркестре, противостоять давлению. А если учитывать еще и патриархальные установки в нашем обществе, то становится ясно, почему многие выбирают семью. Однако я верю, что в скором времени в нашей профессии будет больше женщин: на это указывают амбиции окружающих меня людей. Конкуренция только закаляет нас и в целом как-то обогащает профессию — в сфере высокого искусства особенно важна мотивация. Если честно, на данном этапе «неравенство» только играет нам на руку: от нас не ждут чего-то гениального, и можно спокойно работать и совершенствоваться.

Екатерина Кочеткова и Nella Musica в парке Зарядье. Фото из соцсетей

— Как вы видите будущее симфонической музыки? Будут ли востребованы традиционные концерты классической музыки, или необходима трансформация, слияние с другими формами искусства, например, визуальными?

— Сейчас в этой консервативной, академической сфере наблюдается период застоя, если можно так выразиться, потому что классическая музыка привлекает людей образованных. Конечно, таких ценителей меньшинство, и массовое сознание обращено к поп-культуре. Потому нельзя сказать, что традиционные симфонические концерты сейчас у всех на слуху и пользуются невероятной популярностью. Но мы работаем немного по-другому: наша аудитория — современная молодежь примерно от шестнадцати до тридцати пяти лет, и мы создаем для них актуальные программы, которые реально имеют успех. Весь секрет в чувстве ностальгии, которое вызывает выбранная нами музыка: мы исполняем саундтреки из знаковых фильмов и мультфильмов. Все это сопровождается красочным визуальным рядом, дополняется особенной атмосферой киновселенной, которой посвящен концерт. У нас есть программы по мультфильмам Disney, мирам Миядзаки, «Гарри Поттеру», фильмам Marvel, по аниме, компьютерным играм и так далее. Обращение к горячо любимым и культовым проектам привлекает молодых слушателей. И да, синтез искусств, музыкального и визуального, действительно позволяет симфоническим концертам не терять своей актуальности, добавляет им жизненности. Это нечто вроде шага в будущее, где музыка лечит души, успокаивает, «возвращает домой». Признаться, у нас даже есть кое-какие масштабные планы: мы хотим наладить международное сотрудничество. Собираемся выступить в ОАЭ — пока в списке Дубай и Абу-Даби. Люди заинтересованы в таком искусстве, высоком и понятном одновременно. Будущее у симфонической музыки точно есть. Возможно, не в прежнем ее виде, а в какой-то формации, но людям просто необходимо находить успокоение в звучании. Мы получаем обратную связь, когда выступаем с программой, так вот некоторые пишут, что после концерта к ним вернулось желание жить. Музыка исцеляет. И, конечно, с помощью искусства можно и нужно воспитывать подрастающее поколение: концерты дарят гармонию, наставляют на верный путь.

«Стереотипов всё меньше, а женщин в авиации – всё больше»
Интервью со Светланой Слегтиной, бывшим пилотом Boeing 777

Время чтения: 5 минуты

В современности стереотипы о «мужских» профессиях рушатся: женщины с успехом осваивают новые, ранее недоступные им специальности. Светлана Слегтина, бывший пилот одного из самых крупных пассажирских лайнеров в мире Boeing 777, поделилась своим опытом и рассказала о том, как ей удалось пробиться в эту профессию и какие трудности она преодолевала во время учёбы и работы.

— Как в вашей жизни появилась мечта стать пилотом?

— Мечта о покорении неба появилась совершенно случайно. В восьмом классе окончила художественную школу в Мичуринске, стала лауреатом международного конкурса и получила приглашение в московский вуз на архитектурное отделение. Я уже видела себя архитектором, но всё изменилось в один миг. Одноклассник рассказал, как прыгнул с парашютом, и я, заразившись его энтузиазмом, уговорила отвести меня в секцию. В итоге совершила 25 прыжков. Пилоты АН-2 заметили мой интерес к самолётам и предложили попробовать поступить в лётное училище в городе Сасове Рязанской области. Так судьба сделала крутой поворот, и я оказалась на пути к совершенно новой профессии.

— В 2010 году вы поступили в Сасовское лётное училище гражданской авиации. Что показалось наиболее сложным в процессе получения профильного образования?

— Конечно, после поступления в лётное училище моя привычная жизнь, полная семейного уюта, резко изменилась. Я попала в среду, напоминающую армейские будни: форма, строгий распорядок, ежедневные построения в 7:45 утра в любую погоду – от дождя до сорокаградусного мороза. Дни были расписаны по минутам: утренняя зарядка, лекции, самоподготовка, вечерняя уборка территории. Такой ритм сопровождал нас все три года обучения.

Кроме того, переход от гуманитарных школьных предметов к сложным техническим дисциплинам дался мне непросто. В училище с первого курса началась аэродинамика, аэронавигация, авиационная метеорология. Первый семестр был настоящим испытанием, я училась на «тройки». Однажды, увидев в кабинете огромный двигатель АШ-61, вдвое больше меня, осознала, что не понимаю, как работают все эти цилиндры, поршни, свечи. Я стала оставаться после занятий в библиотеке, изучать специальную литературу, чтобы наконец-то стать «технарём».

— В авиационной отрасли сложились исторические традиции относительно гендерного состава в различных профессиях. Так, среди бортпроводников обычно больше женщин, а среди пилотов — мужчин. Как подобные предрассудки отразились на вашей карьере?

Фото из личного архива Светланы Слегтиной

— Действительно, когда я поступила в лётное училище, женщин-пилотов было очень мало. На курсе учились всего три девушки и сто сорок семь парней. С самого начала всё было под вопросом: директор лётного училища отговаривал меня от поступления, а преподаватели относились, мягко говоря, несерьёзно. Даже на медкомиссии говорили: «Куда ты идёшь? На тебя государство потратит три миллиона, а ты их не отработаешь и отправишься в декрет». В общем, считалось, что я занимаю чужое место.

Конечно, раньше существовал стереотип, что женщинам не место в авиации. Сейчас же все предрассудки практически исчезли. От коллег я не замечаю никакого предвзятого отношения. Мы с другими девушками выполняем работу наравне с мужчинами – в кабине экипажа нет разделения на «женщину» и «мужчину». В целом, мастерство пилотирования не зависит от пола. Все проходят одинаковое психологическое тестирование и другую специальную подготовку, сдают одни и те же экзамены. Сейчас стереотипов всё меньше, а женщин в авиации – всё больше.

— Известно, что пилотам часто приходится заниматься смежной с авиацией деятельностью: выполнять функции бортпроводника, быть техником и заправщиком. Был ли подобный опыт у вас? Как он отразился на профессиональном росте?

— В большой авиации такого распределения нет. Основную часть работы выполняет целая команда помощников: заправщиков, грузчиков, бортпроводников. Однако я успела примерить практически все эти роли на первом этапе профессионального пути. Я начинала карьеру на L-410 UPV-E20 — региональном самолёте на девятнадцать пассажирских кресел. Полёты выполнялись в суровых условиях Крайнего Севера без вспомогательной помощи. Мне приходилось самостоятельно грузить багаж, оформлять заправку самолета, заполнять центровочные графики и вести бортовой журнал.

Давайте вернёмся в один такой день из моей жизни: приземление в отдаленном населённом пункте, на территории аэропорта — высокие сугробы, а стоянка длится всего сорок минут. За столь короткое время мне нужно было почистить самолёт от снега, посчитать центровку на вылет, загрузить багаж, встретить пассажиров, заполнить все документы. Признаюсь, задачи не из легких, особенно для начинающего пилота. Однако я искренне благодарна подобному опыту: всегда говорю, что именно там меня научили работать, помогли пройти путь через тернии к небу.

Светлана Слегтина — бывший пилот Boeing 777

— Вы стали одной из первых женщин-пилотов в России, освоивших самолёт Boeing 777. Каким был ваш первый международный рейс? С какими трудностями сталкивались во время длительных полётов?

— Сейчас я продолжаю работать в авиационной деятельности, но уже на земле – в Росавиации. Однако до сих пор в деталях помню первый международный рейс. Это был второй раз, когда я попала за границу, и первый, когда оказалась там в качестве пилота. Помню, что перед взлётом зашла в магазин в аэропорту, купила много разного «барахла», сувениров для семьи. Безусловно, яркие впечатления и эмоции от этого путешествия остались со мной навсегда.

Однако международные рейсы запомнились не только радостными моментами, но и многочисленными сложностями. Так, мы изучали правила пролетов над каждой страной. Эти требования для разных государств отличаются из-за особенностей рельефа и ландшафта. Например, правила пролёта над гористым Таджикистаном и над Тихим океаном совершенно противоположны. За один полёт мы могли пересечь несколько стран, поэтому важно было знать все детали наизусть.

— Вы финалист первого потока международной программы «Женщина-лидер» и конкурса «Лидеры России. Политика». Поделитесь, помогают ли вам профессиональные качества добиваться успеха в проектах?

— Конечно, мои качества пилота здесь пригодились. В первую очередь, это серьёзное отношение к делу, ответственность и исполнительность. Например, у меня был почти самый высокий результат в тесте на лидерские способности: я набрала 760-780 баллов из 800 возможных. Все очень удивились, ведь не ожидали подобного показателя от молодой девушки. Во-вторых, во многом помогли и такие вещи, как грамотное распределение времени и дисциплина. Я заранее продумала, сколько минут смогу потратить на каждый вопрос теста, чтобы достичь максимального результата.

— Что вы бы хотели сказать себе в начале профессионального пути?

— В начале карьерного пути я бы сказала себе: «Всё у тебя получится: через четыре года будешь летать на Boeing 777». Я часто вспоминаю первый рабочий день: сентябрь 2013 года, меня сразу «закинули» в производственные условия – не было никакой долгой подготовки. Тогда мне казалось, что у меня ничего не получается. Повлиял на это и сам полёт, который занял целый день: нам предстояло добраться из Красноярска в Подкаменную Тунгуску, из Подкаменной Тунгуски в Туруханск, а потом таким же маршрутом обратно. Помню, что в конце этого рабочего дня позвонила маме и сказала: «Мам, у меня ничего не получается – меня уволят». Однако всё приходит с опытом: уже через два месяца я сидела в кабине так уверенно, будто родилась в ней.

Бывший топ-менеджер Сбербанка изменил свою жизнь, стоя на гвоздях
Духовная практика стояния на гвоздях Садху — древний инструмент йогов, но что толкает современного человека встать на гвозди?

Время чтения: 3 минуты

– Почему с карьерной лестницы крупнейшего банка России вы ушли в гвоздестояние?

– Я начал чувствовать, что чего-то не хватает в жизни. Как будто она становится слишком предсказуемой, пресной. Я сам создал себе кризис, перестройку. И этот кризис принес с собой мощные трансформации и личный рост.

Было очень страшно оставлять карьеру, работа в Сбербанке была не просто доходом и положением, на мне была вся семья. Мне пришлось адаптироваться к новым условиям жизни. В современном мире выживают не самые сильные, а самые гибкие и те, кто лучше всех умеет адаптироваться.

– Почему именно гвозди?

– В моей жизни происходил процесс поиска, изучения и исследование себя, пережив уже несколько личностных кризисов, я хотел понять, как стать счастливым. Мне надоело страдать, метаться, заниматься тем, что не нравится. Изучая современную психологию и нейробиологию, коучинг и древние практики, я открыл для себя инструмент в виде гвоздей. Первый раз простоял на них минуту стиснув зубы, но что-то перещелкнуло, я начал изучать и решать свой внутренний запрос с помощью гвоздей. Садху — это не панацея и волшебная таблетка, это инструмент в руках проводника, для практики управления сознанием.

– Какие ощущения должен испытывать человек во время практики?

– Сначала ты испытываешь боль, это нормально. Достаточно странно, если человек встал на гвозди и ему не больно. Это говорит либо о патологиях нервной системы, либо о том, что человек опытный и ему нужна доска «позлее». Боль — это очень яркое ощущение, которое вызывает в человеке буйство эмоций, а за ними ресурс. Почему это происходит через боль? Потому что пока это наиболее эффективный метод.

Вторым этапом практики гвоздестояния является осознание природы боли. Этот этап сложно описать словами, каждый человек проживает его по своему. До осознания природы боли, хочется с ней бороться, сопротивляться, уйти с доски, ударить проводника. Но здесь важно квантово пройти болевой порог.

Последней стадией является состояние глубокой гармонии, когда мысли утекают, а тело становится сонастроенным с сознанием. Она наступает не у всех и выражается у каждого по-разному. У одних это глубокое состояние медитации, другие же достигают оргазмы. Есть те, у кого освобождение проявляется слезами, потому что раскрываются эмоциональные блоки.

– Что есть боль?

– Мы стоим на гвоздях стопами и кажется, что боль находится в них, но на самом деле ее там нет. В стопах находятся нервные окончания, которые передают импульс по нервной системе через позвоночник в головной мозг и уже именно там формируется представление о боли. На определенном уровне практики ты начинаешь осознавать, что боль это не что иное, как идея, представление, с которым можно не отождествляться, а просто отпустить. Мысль о том, что «нужно во чтобы то ни стало» принять боль — умствование и напряжение. Такой подход не принесет хороших результатов. Вместо этого мы направляем внимание в ощущения тела, проживание и осознание. В этом нет рациональности. И поэтому это так расширяет наше сознание и представление о себе.

Владимир Макаров ставит клиента на гвозди

– Сейчас вы зарабатываете на духовной сфере, нет ли в этом противоречий?

– Противоречия есть в умах тех, кто живет ограничивающими установками. Почему кто-то решил, что если человек занимается духовными делами, ему нужно отказываться от материального? Изучая биографии известных духовных практиков, находим тех, кто отказывался от материальных благ, но это был исключительно их выбор. Своим примером я показываю, что духовное не противоречит материальному. Можно думать во благо, действовать во благо, но при этом зарабатывать.

«Когда пламя ненависти сливается с патриотизмом, мы не чувствуем боли»
Нгуен Ван Там, вьетнамский ветеран, рассказал о своем опыте во время войны Вьетнама с империалистами США, национальном духе и цене, заплаченной за победу

Время чтения: 3 минуты

«Смерть была очень близка»

Когда мне было 17 лет, я вместе с друзьями пошел в армию. Это был 1965 год, когда война антиамериканского сопротивления в Южном Вьетнаме была чрезвычайно напряженной. Сначала я два года тренировался на Севере, потом наш отряд вместе прошел более тысячи километров на поле боя на Юге. Десять лет спустя я одновременно воевал, тренировал солдат и управлял пленными. Можно сказать, что вся моя юность была связана с этой войной.

Из воспоминаний о войне мне больше всего запомнились смерти. Это был вражеский рейд. Многие товарищи пали. И я был серьезно ранен. Командир отдал приказ отойти. Я видел, как отступают мои товарищи, лежа неподвижно в кустах. Никто меня не видел. Смерть была очень близко. Но этого не произошло. Я пытался выжить на испорченной еде, которую выбросил враг следующие восемь дней, пока меня не нашла медсестра вьетнамской армии. Позже мне рассказали, что мой спаситель выбежала на день через лес, чтобы отвезти меня в ближайший гарнизон. Впервые в жизни я действительно понял, что такое война. После этого я больше никогда не писал своей семье, потому что им нужно привыкнуть к моей будущей смерти.

«В глазах всех вокруг меня горел огонь яростной ненависти»

Письмо брата Нгуен Ван Там матери перед его смертью

Однажды во время марша я неожиданно встретил своего младшего брата. Оказывается, когда я поехал воевать на юг, мой брат тоже решил пойти в армию. Я был одновременно счастлив и зол на него. Зол на то, что он слишком мал, чтобы идти на войну. Зол на то, что никто не мог позаботиться о наших престарелых родителях, когда оба сына на войне. Но я недолго злился на него, потому что вскоре его не стало. «Враг внезапно окружил и его отряд, никто не выжил», — сообщил мне его командир на более поздней встрече. После его смерти я осознал, что борюсь не только за родину, но и за него.

Я был не единственным, кто потерял любимого человека во время той двадцатилетней войны сопротивления. Это боль всего вьетнамского народа. В 60-е годы в глазах всех вокруг меня горел огонь яростной ненависти. Молодые люди добровольно шли на войну, а родителям постоянно приходили сообщения о смерти. Каждое такое сообщение значило, что кто-то еще должен пойти на фронт, чтобы заменить умершего. Как только один человек упадет, другой встанет.

Когда оружия для борьбы не оставалось, приходилось использовать тело. Один мой товарищ прикрыл собой пушки врагов, чтобы дать остальным возможность продвинуться вперед, а другой использовал свои плечи как держатель для винтовки. Когда пламя ненависти сливается с патриотизмом, мы больше не чувствуем боли.

«Цена, которую нужно заплатить за победу, очень высока»

Bức ảnh của Larry Burrows "Reaching Out, 1966" — Фотография Ларри Берроуз “Reaching Out,1966″

В апреле 1975 года, когда последний американский солдат покинул Вьетнам после ожесточенных атак с нашей стороны, война закончилась. Цена, которую нужно заплатить за победу, очень высока. Погибли около трех миллионов человек, в том числе мой брат, мои товарищи и другие соотечественники. Но боль на этом не закончилась. Агент «оранж», который привезли американцы, вызвал у детей инвалидность из поколения в поколение.

После победы я вернулся домой. Радость захлестнула мою грудь. Я хотел сказать маме, что американцы выиграли все, кроме войны. Они приехали сюда, взяв с собой большую и профессиональную армию, оружие, боеприпасы, советников и огромную финансовую помощь от президента Ричарда Никсона. Они хотели сделать мой народ рабами. Но они проиграли, потому что любой из нас был готов сражаться до смерти за свободу нации.

Антон Долин об «Искусстве кино»
О том, как существует интеллектуальный журнал о кино в эпоху digital

Время чтения: 5 минуты

26 ноября в корпусе ВШЭ на Покровском бульваре состоялся public talk и небольшое интервью с Антоном Долиным — российским журналистом и кинокритиком, главным редактором «Искусства кино». Члены* студенческой организации Allbestmovies поговорили с ним о том, как печатный журнал существует во времена, когда всё больше контента концентрируется на просторах Интернета.

*автор этой статьи входит в число организаторов встречи

Антон Долин – журналист, кинокритик, теле- и радиоведущий, главный редактор журнала «Искусство кино». Программы с участием Долина идут на радиостанциях «Маяк», «Вести ФМ». В 2018 году на телеканале «ТВ-3» стартовало его авторское ток-шоу «Искусство кино».

Ваша статья про фильм «Джокер» вышла на сайте раньше, чем появилась в журнале. Понятно, что сегодня полным ходом идёт цифровизация и тиражи всех журналов сокращаются. Тем более непроста ситуация с выпуском таких толстых интеллектуальных журналов, как «Искусство кино». Какова, на ваш взгляд, миссия журнала в таких условиях и какие возможности для его продвижения вы видите?

— Ну, во-первых, наш тираж растёт (смеётся). Это факт. Когда я чуть больше двух лет назад пришёл в редакцию, тираж составлял 1400 экземпляров и из него продавалось экземпляров 200, потому что всё то, что было в журнале публиковалось в журнале. Никакого особенного смысла, кроме как дружеского, покупать журнал не было — только захламлять себе полки. В связи с этим я закрыл публикацию практически всего, что загружалось на сайт и прочитать материалы, публикующиеся в журнале, можно было только приобретя его — продажи выросли. Также я привлек новых, молодых авторов: у нас нет ни одного номера, в котором не нашлось бы трёх, пятерых, десятерых дебютантов. И читатели наши в основном тоже молодые. Тираж «Искусства кино» сегодня доходит до 3000 экземпляров. У последнего номера, посвящённого «Джокеру» тираж —4000-4500 экземпляров и все они уже практически распроданы. Вообще, наши тиражи сегодня почти полностью распродаются и мы оставляем себе только около 100 экземпляров для архива.

А что касается вашего сайта и его связи с печатным изданием?

— Сайт — это, конечно, отдельное СМИ. Но мы же не можем через сайт совсем не продавать журнал и поэтому несколько важных статей обязательно публикуем там. Мою статью про «Джокера» опубликовали там не потому, что она важнее других. Просто во время выхода фильма было важно напечатать материал, так как журнал всё-таки выходит всего раз в два месяца. Опять же, никогда 100 процентов статей из журнала на сайте вы не найдёте. Но, процентов 50 там оказаться может — так у людей появляется причина купить журнал. Он недорогой — стоит около 300 рублей. Мне кажется, это приемлемая цена за триста страниц отборного интеллектуального чтива.

В каждом номере публикуется около 50 больших текстов: обзоры крупнейших фестивалей, интервью с главными кинодеятелями мира, анализ кинематографических трендов прошлого, настоящего и будущего, сценарии, кинопроза и многое другое.

По-вашему мнению, каким образом цифровизация сказывается на популярности печатных журналов?

— Я думаю, что сегодня имеет место приостановка цифровизации: люди снова читают бумажные книги, многие тиражи, конечно, несопоставимы с теми, которые были раньше, но книжные магазины продолжают существовать и люди с удовольствием покупают там старые-добрые книги. Если посмотреть статистику это так. Поэтому мы не то что сопротивляемся всеобщей тенденции, мы эту тенденцию, напротив, поддерживаем. К тому же есть очень симпатичный парадокс: читать буквы про кино, про визуальное искусство. Наш журнал иллюстрирован только номинально, там больше текста. «Искусство кино» — это не про эстетичные картинки, как, например, «Сеанс» наших питерских друзей. У них просто другой подход — красивый альманах. Наши выпуски в сравнении с ними — утилитарные, они не столько ради красоты сделаны. Мы стараемся делать ставку на тексты, а не на визуальный ряд со всеми деталями.

«Искусство кино» — журнал о кино, который издается с января 1931 года и остается одним из старейших в мире периодических изданий о кино. Каждый номер освещает актуальные вопросы кинематографа и визуальной культуры. — «Искусство кино» издается с января 1931 года и остается одним из старейших в мире периодических изданий о кино. Каждый номер освещает актуальные вопросы кинематографа и визуальной культуры.

А что делается вами вокруг журнала? Как к нему привлекается внимание аудитории?

— Очень многое, на самом деле. Наши показы, ретроспективы, образовательные курсы, лекции, фестивали — разнообразные события, мероприятия, чтобы читатель не встречался с журналом изолированно, оставаясь с ним один на один, т. е. чтобы было много разного сопровождения. Чтобы словосочетание «Искусство кино» имело смысл для тех, кто изначально читать и вовсе не хочет, а хочет только смотреть.

Проникнуть в мир кинематографа можно не только глядя на экран, но и листая глянцевые страницы

Как бы вы на данный момент сформулировали концепцию вашего журнала?

— Концепция «Искусства кино» сегодня — это концепция известной русской сказки «Каша из топора». Журнал — это топор. Знаете, такой тяжелый, с металлическим привкусом. Но не было бы топора — не было бы и каши. Мы будем продолжать работать, чтобы журнал был востребованным и съедобным, хотя, в общем-то топоры не едят. Это довольно парадоксальное действие, но есть большое количество людей, которым оно нравится и они с нами с удовольствием играют в эту игру. Как долго они это будут делать, сколько лет она продлится — невозможно сказать и спрогнозировать, но пока что это работает.

Последний вопрос, касающийся молодых авторов и кинокритиков: нужен ли сейчас какой-то опыт или профессиональная зрелость, чтобы говорить о кино, писать в разные издания?

— Опыт нужен, но он не обязателен — это дело наживное. Мне очень нравится публиковать материалы молодых авторов, тем более что у нас всегда есть и зрелые авторы рядом. Это делается для разнообразия взглядов, какой-то мультивекторности издания. Единственное, мы публикуем только те тексты, которые подходят по теме — у нас тематическое планирование каждого номера, все они сложены вокруг определённых топиков. Поэтому даже если мы увидим гениальный текст, но на тему, которая нас сейчас не интересует, мы его не опубликуем. Ну а вообще — пишите в редакцию, только если уж вы хотите стать автором, пришлите что-нибудь из своих статей. Очень смешно и не менее странно, но огромное количество людей обращается к нам со словами «я хочу писать для вашего журнала», а когда я прошу показать, как и что они умеют писать, люди часто отвечают «я ещё ничего пока не написал, просто скажите про что и я вам напишу» (смеётся). То есть они верят, что можно взять и написать первый в жизни текст и его сразу же опубликуют. Такое тоже, наверное, в теории может случиться, но на моей памяти такого пока не было. Всё же, чтобы работать в специализированном издании, каким бы оно ни было демократичным, надо обладать определёнными навыками письма и мышления. А так, конечно, всё в ваших руках.